II.

Роман Булгакова посвящен вовсе не Иешуа, и даже не в первую очередь самому Мастеру с его Маргаритой, но - сатане. Воланд есть несомненный главный герой произведения, его образ - своего рода энергетический узел всей сложной композиционной структуры романа. Главенство Воланда утверждается изначально эпиграфом к первой части: 'Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо'.

Слова Мефистофеля, вознесенные над текстом романа, призваны выявить воего рода диалектичность, а точнее (употребим модное слово), амбивалентность дьявольской природы, якобы направленной в конце концов на сотворение добра. Мысль, требующая осмысления. Сатана действует в мире лишь постольку, поскольку ему дозволяется то попущением Всевышнего. Но все, совершающееся по воле Создателя, не может быть злом, направлено ко благу Его творения, есть, какой мерой то ни меряй, выражение высшей справедливости Господней. 'Благ Господь во всем, и щедроты Его на всех делах Его' (Пс.144, 9).

В этом смысл и содержание христианской веры. Поэтому зло, исходящее от дьявола, преобразуется во благо для человека, благодаря именно Божьему попущению. Господнему произволению. Но по природе своей, по дьявольскому изначальному намерению оно продолжает оставаться злом. Бог обращает его во благо - не Сатана. Поэтому, утверждая: 'Я творю добро,' - служитель ада лжет, присваивая себе то, что ему не принадлежит.

Бес лжет, но то в природе его, на то он и бес. Человеку же дана способность распознать бесовскую ложь. Но сатанинская претензия на исходящее от Бога - воспринимается автором 'Мастера и Маргариты' как безусловная истина, и на основании веры в дьявольский обман Булгаков и выстраивает всю нравственно-философскую и эстетическую систему своего творения.

Идея Воланда уравнивается в философии романа с идеей Христа. 'Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом,' - поучает свысока дух тьмы глуповатого евангелиста, - 'что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп.' Не высказывая прямо, Булгаков подталкивает читателя к догадке, что Воланд и Иешуа суть две равновеликие сущности, правящие миром. В системе же художественных образов романа Воланд и вовсе превосходит Иешуа - что для всякого литературного произведения весьма существенно.

Но одновременно читателя подстерегает в романе и страннейший парадокс: несмотря на все разговоры о зле, сатана действует скорее вопреки собственной природе. Воланд здесь - безусловный гарант справедливости, творец добра, праведный судия для людей, чем и привлекает к себе горячее сочувствие читателя. Воланд - самый обаятельный персонаж романа, гораздо более симпатичный, нежели малохольный Иешуа. Он активно вмешивается во все события и всегда действует во благо - от наставительных увещеваний вороватой Аннушке до спасения из небытия рукописи Мастера (не будем разделять действия самого Воланда и его подручных).

Не от Бога - от Воланда изливается на мир справедливость. Недееспособный Иешуа ничего не может дать людям, кроме абстрактных, духовно расслабляющих рассуждений о не вполне вразумительном добре да кроме туманных обещаний грядущего арства истины, которое, по его же логике, может обернуться всего лишь царством головной боли (вот напророчил!). Воланд твердой рукой направляет деяния людей, руководствуясь понятиями вполне конкретной справедливости и одновременно испытывая к людям неподдельную симпатию, даже сочувствие.

И вот важно: даже прямой посланник Христа, Левий Матвей, 'моляще обращается' к Воланду. Сознание своей правоты позволяет сатане с долей высокомерия отнестись к неудавшемуся ученику-евангелисту, как бы незаслуженно присвоившему себе право быть рядом с Христом. Воланд настойчиво подчеркивает с самого начала: именно он находился рядом с Иисусом в момент важнейших событий, 'неправедно' отраженных в Евангелии.

Но зачем так настойчиво навязывает он свои свидетельские показания? И не он ли направлял вдохновенное прозрение Мастера, пусть и не подозревавшего о том? И он же спас рукопись, преданную огню. 'Рукописи не горят' - эта дьявольская ложь привела когда-то в восторг почитателей булгаковского романа (ведь так хотелось в это верить!). Горят. Но что спасло эту? Для чего сатана воссоздал из небытия сожженую рукопись? Зачем вообще включена в роман искаженная история Спасителя?

Внешне убедительную версию выдвинул в свое время В.Лакшин. Проводя аналогию с рассказом А.П.Чехова 'Студент', критик утверждал: напоминание о событиях евангельских времен у обоих писателей помогает человеку ощутить неразрывную связь времен, острее почувствовать и понять ту правду и красоту, что присутствует в мире. Привлекательно, но справедливо ли?

Для Чехова - да: ибо его герой безыскусно пересказал своими словами случайно встретившимся ему в поле женщинам то, что содержится в Евангелии, но вовсе не выдумал ничего от себя. И правда его рассказа потрясла слушающих. Булгаковские персонажи, Воланд и Мастер, с художественной выразительностью переврали первооснову, тем разрушив духовную связь времен. Для чего это понадобилось автору? - мы никуда не уйдем от такого вопроса.

Давно уже сказано, что дьяволу особенно желательно, чтобы все думали, что его нет. Вот то-то и утверждается в романе. То есть не вообще его нет, а не выступает он в роли соблазнителя, сеятеля зла. Поборником же справедливости - кому не лестно предстать в людском мнении? Дьявольская ложь становится стократ опаснее.

Рассуждая об этой особенности Воланда, критик И.Виноградов сделал необычайно важный вывод относительно 'странного' поведения сатаны: он не вводит никого в соблазн, не насаждает зла, не утверждает активно неправду (что как будто должно быть свойственно дьяволу), ибо в том нет никакой нужды. По булгаковской концепции, зло и без бесовских усилий действует в мире, оно имманентно миру, отчего Воланду остается лишь наблюдать естественный ход вещей.

Трудно сказать, ориентировался ли критик (вслед за писателем) сознательно на религиозную догматику, но объективно (хотя и смутно) он выявил важное: булгаковское понимание мира в лучшем случае основано на католическом учении о несовершенстве первозданной природы человека, требующей активного внешнего воздействия для ее исправления. Таким внешним воздействием, собственно, и занимается Воланд, карая провинившихся грешников. Внесение же соблазна в мир от него не требуется вовсе: мир и без того соблазнен изначально. Или же несовершенен изначально? Кем соблазнен, если не сатаной? Кто совершил ошибку, сотворив мир несовершенным? Или не ошибка то была, а сознательный изначальный расчет? Роман Булгакова открыто провоцирует эти вопросы, хотя и не дает на них ответа. Додумываться должен читатель - самостоятельно.

В.Лакшин обратил внимание на иную сторону той же проблемы: 'В прекрасной и человеческой правде Иешуа не нашлось места для наказания зла, для идеи возмездия. Булгакову трудно с этим примириться, и оттого ему так нужен Воланд, изъятый из привычной ему стихии разрушения и зла и как бы получивший взамен от сил добра в свои руки меч карающий.' Критики заметили сразу: Иешуа воспринял от своего евангельского Прототипа лишь слово, но не дело. Дело - прерогатива Воланда. Но тогда... сделаем вывод самостоятельно... Иешуа и Воланд - не что иное, как две своеобразные ипостаси Христа? Да, в романе 'Мастер и Маргарита' Воланд и Иешуа - это персонификация булгаковского осмысления двух сущностных начал, определивших земной путь Христа. что это - своеобразная тень манихейства?

Но как бы там ни было, парадокс системы художественных образов романа выразился в том, что именно Воланд-сатана воплотил в себе хоть какую-то религиозную идею бытия, тогда как Иешуа - и в том сошлись все критики и исследователи - есть характер исключительно социальный, отчасти философский, но не более. Можно лишь повторить вслед за Лакшиным: 'Мы видим здесь человеческую драму и драму идей. /.../ В необыкновенном и легендарном открывается по-человечески понятное, реальное и доступное, но оттого не менее существенное: не вера, но правда и красота.'

Разумеется, в конце 60-х годов весьма соблазнительно было: как бы отвлеченно рассуждая о евангельских событиях, касаться больных и острых воросов своего времени, вести рискованный, щекочущий нервы спор о насущном, подниматься над иссушающим мозг и душу уровнем официальных идеологических норм (теперь-то забавно читать суровые окрики, требующие анализа романа с позиции расстановки классовых сил - но тогда же было не до смеха). Булгаковский Пилат давал богатый материал для грозных филиппик по поводу трусости, приспособленчества, потворствования злу и неправде - то звучит злободневно и до сих пор. (К слову: не посмеялся ли Булгаков лукаво над будущими своими критиками: ведь Иешуа вовсе не произносил тех слов, обличающих трусость, - они примыслены ничего не понявшими в его учении Афранием и Левием Матвеем). Понятен пафос критика, взыскующего возмездия. Но злоба дня остается лишь злобой. 'Мудрость мира сего' не способна оказалась подняться до уровня Христа. Его слово поднимается на уровне ином, на уровне веры.

Однако 'не вера, но правда' привлекает критиков в истории Иешуа. Знаменательно само противопоставление двух важнейших духовных начал, на религиозном уровне не различаемых. Но на низших-то уровнях смысла 'евангельских' глав романа невозможно осознать, произведение остается непонятым.

Разумеется, критиков и исследователей, стоящих на позициях позитивистски-прагматических то и не должно смущать. религиозного уровня для них и нет вовсе. Показательно рассуждение И.Виноградова: для него 'булгаковский Иешуа - это на редкость точное прочтение этой легенды (т.е. 'легенды' о Христе - М.Д.), ее смысла - прочтение, в чем-то гораздо глубже и вернее, чем евангельское ее изложение.' Для критика сущностно важным оказалось, что Иешуа не ведает о своей судьбе, - это-то и возвышает якобы Булгакова над евангелистами. 'Иначе легенда превращается лишь в религиозную фикцию.'

Да, с позиции обыденного сознания, по человеческим меркам - неведение сообщает поведению Иешуа пафос героического бесстрашия, романтического порыва к 'правде,' презрения к опасности. 'Знание' же Христом Своей судьбы как бы (по мысли критика) обесценивает его подвиг (какой-де тут подвиг, если хочешь-не хочешь, а чему суждено, то и сбудется). Но высокий религиозный смысл совершившегося ускользает таким образом от нашего понимания.

Непостижимая тайна Божественного самопожертвования, приятия на Себя позорной, самой унизительной казни, отречение от своего могущества во искупление человеческого греха, явившее наивысший пример смирения, приятие земной смерти не ради отвлеченной правды, но во спасение человечества - конечно, для атеистического сознания то суть лишь пустые 'религиозные фикции,' но надо же признать хотя бы, что даже как чистая идея эти ценности гораздо важнее и значительнее, нежели любой романтический порыв, обусловленный заурядным непониманием последствий собственных деяний. Одно дело, когда слабый человек стоит за свою ограниченную истину (в естественной надежде, что, может быть, еще и обойдется), а на кону лишь его собственная жизнь. Другое - когда Бог совершает сакральный акт непостижимого сознанием само-жертвоприношения, и в том решаются судьбы мироздания.

Вот откуда легко просматривается истинная цель Воланда: десакрализация земного пути Бога Сына - что и удается ему, судя по первым же отзывам критиков, вполне. Но не просто заурядный обман критиков и читателей замыслил сатана, создавая роман о Иешуа - а ведь именно Воланд, отнюдь не Мастер, является истинным автором литературного опуса о Иешуа и Пилате. Напрасно Мастер самоупоенно изумляется, как точно 'угадал' он давние события. Подобные книги 'не угадываются' - они вдохновляются извне. И если Священное Писание - Боговдохновенно, то источник вдохновения романа о Иешуа также просматривается без труда. Впрочем, основная часть повествования и без всякого камуфляжа принадлежит именно Воланду, текст Мастера становится лишь продолжением сатанинского измышления.

Повествование сатаны включается Булгаковым в сложную мистическую систему всего романа 'Мастер и Маргарита'. Собственно, название это затемняет подлинный смысл произведения: внимание читателя сосредотачивается на двух персонажах романа как на главных, тогда как по смыслу событий они являются лишь подручными истинного главного героя. Каждый из этих двух выполняет особую роль в том действе, ради которого Воланд прибывает в Москву.

Если взглянуть непредвзято, то содержание романа, легко увидеть, составляет не история Мастера, не литературные его злоключения, даже не взаимоотношения с Маргаритой (все то вторично), но история одного из визитов сатаны на землю: с началом оного и начинается роман, концом же его и завершается. Мастер представляется читателю лишь в 13 главе, Маргарита и того позднее - по мере возникновения потребности в них у Воланда.

С какой же целью посещает Воланд Москву? - Чтобы дать здесь свой очередной 'великий бал.' Но не просто же потанцевать замыслил сатана.

Н.К.Гаврюшин, исследовавший 'литургические мотивы' романа Булгакова, доказательно обосновал важнейший вывод: 'великий бал' и вся подготовка к нему составляют не что иное, как сатанинскую анти-литургию, 'черную мессу,' - и нам остается лишь присоединиться к такому заключению исследователя (любознательного читателя отсылаем к соответствующей статье названного автора: Н.К.Гаврюшин. ''Литострон, или Мастер без Маргариты'', ''Символ'', 1990, №23).

Под пронзительный крик 'Аллилуйя!' беснуются на том балу присные Воланда. Все события 'Мастера и Маргариты' стянуты к этому смысловому центру произведения. Уже в начальной сцене - на Патриарших прудах - начинается подготовка к 'балу,' своего рода 'черная проскомидия'. Гибель Берлиоза оказывается вовсе не нелепо случайной, но включенной в магический круг сатанинской мистерии: отрезанная голова его, украденная затем из гроба, превращается в потир, из которого в завершение бала 'причащаются' преобразившийся Воланд и Маргарита (вот одно из проявлений анти-литургии -- пресуществление крови в вино, таинство навыворот). Бескровная жертва Божественной Литургии подменяется здесь жертвой кровавой (убийство барона Майгеля). Можно перечислять многие проявления сатанинской ритуальной мистики в романе, но сосредоточимся на нашей теме.

На Литургии в храме читается Евангелие. Для 'черной мессы' надобен иной текст. Роман, созданный Мастером, становится не чем иным, как 'евангелием от сатаны', искусно включенным в композиционную структуру произведения об анти-литургии. Вот для чего была спасена рукопись Мастера. Вот зачем оболган и искажен образ Спасителя. Мастер исполнил предназначенное ему сатаной.

Иная роль у Маргариты, возлюбленной Мастера: в силу неких особых присущих ей магических свойств она становится источником той энергии, которая оказывается необходимой всему бесовскому миру в определенный момент его бытия, - ради чего и затевается тот 'бал.' Если смысл Божественной Литургии - в евхаристическом единении со Христом, в укреплении духовных сил человека, то анти-литургия дает прибыток сил обитателям преисподней. Не только неисчислимое сборище грешников, но и сам Воланд-сатана как бы обретает здесь новое могущество, символом чего становится изменение его внешнего облика в момент 'причащения', а затем и полное 'преображение' сатаны и его свиты в ночь, 'когда сводятся все счеты'.

Перед читателем, таким образом, совершается некое мистическое действо: завершение одного и начало нового цикла в развитии запредельных основ мироздания, о которых человеку можно лишь дать намек - не более того.

Таким 'намеком' становится роман Булгакова. Источников для такого 'намека' выявлено уже множество: здесь и масонские учения, и теософия, и гностицизм, и иудаистические мотивы... Мировоззрение автора 'Мастера и Маргариты' оказалось весьма эклектичным. Но главное - антихристианская направленность его - вне сомнения. Недаром так заботливо маскировал Булгаков истинное содержание, глубинный смысл своего романа, развлекая читателя побочными частностями. Темная мистика произведения помимо воли и созания проникает в душу человека - и кто возьмется исчислить возможные разрушения, которые могут быть в ней тем произведены?