ИСТОРИЯ

Часть 2.

В июле 1998 г. А.Ковязин позвонил в Москву Струкову, совершенно замороченному от регулярного общения с “новыми русскими”, и предложил сделать, наконец, нормальную запись “Культурной Революции”. В Тюмени все было готово: профессиональные музыканты, 16-канальный ‘Fostex’ и прочая аппаратура.

Струков сел в самолет и прилетел в тюменский международный аэропорт Рощино. В голове крутилось что-то старое-знакомое:

Прилетел на “Трансаэро” я в Тюмень
Ночью было не до сна
А вокруг грязюка и такая лень!
Словно началась весна!
И снова мы в эСэСэР!
Какое счастье, друзья-а!
Снова мы в эС, снова мы в эС, снова мы в эСэСэР!

В аэропорту Рощино его встречал Ковязин и другие неофициальные лица.

- Приготовься еще к одному перелету, дружище - многозначительно подмигнул Ковязин и повел не к гостеприимно распахнутой дверце “Лэйдилака” фирмы “Tyumen Limousine Service”, а к стойке регистрации, которая успешно заменяла непритязательным местным пассажирам барную стойку. Под ней уже валялся чуть-чуть не дождавшийся встречи господин Шап О’валенко. Он приветстввл прстствующих (неисправленному верить - прим. ред.) радушным подъемом руки с надежно зажатой в ней бутылкой “Ямала” - лучшей водки во всем восточном полушарии России.

Пройдя триумфальную арку регистрации рейса № 0007 “Тюмень - Буэнос-Айрес” и, как всегда, прозвенев шпорами в дверях металлоискателя, они оказались на борту лайнера “Забоинг-777” среди мягких кресел и диванов всемирно известного гарнитура “Лень-матушка”, изобретенного, но не производимого в Тюмени. Производить что-либо материальное запрещали древние традиции и обычаи города, принявшие, наконец, форму закона в годы Glasnost und Perestroika. Согласно закону (против принятия которого особенно настаивал МВФ и ВМФ США) Тюмень была объявлена свободной от рыночной экономики интеллектуальной зоной интересов Государства Российского.

Здесь можно, совершенно не заботясь о материальной стороне дела, создавать любые интеллектуальные продукты, которые не облагаются политической корректностью и не облажаются в плане духовном. Единственное условие - их невозможно воплощать и как-либо реализовывать в самой Тюмени.

Вот почему - и только поэтому - первый воплощенный альбом “КультРева” был назван по имени далекого южного города, где был записан. Все остальное в нем - наша кондовая, она же сермяжная, она же посконная правда жизни.

Вот почему самолет рейса № 0007 авиакомпании “Tyumen Underground Limited Subways” с “Культурной Революцией” на боку набирал высоту в направлении Латинской Америки - этого последнего прибежища негодяев и патриотов всех мастей. “Патриоты всех стран, объединяйтесь!”

Но вернемся на борт, где в тиши щедро запрысканного аэрозолями салона Ковязин познакомил Струкова с интереснейшими “кренделями”. Это были: известный в оборонных кругах ударник панк-коммунистического труда Палисандр Палисандрыч Андрюшкин и Еще-Один-Человек-Пожелавший-Остаться-неизвестным. Сии мастера скрипки и пера были ангажированы Ковязиным играть музыку. Человек с ярко выраженной иудейской наружностью и столь же ярко выраженной русской сущностью характера Ваня Мальцев был взят на борт судна в качестве мастера коммутации, оно же коммутирование, оно же сплошная коммутень.

Рядом с ними воинственно поигрывал барабанными палочками старина Джек (Евгений Кузнецов), один вид которого не оставлял сомнений в том, что “КультРев” был, “КультРев” есть, “КультРев” будет есть. И они ели и пили 10 часов напролет все, что изысканным жестом - “Halyava, please!” - подавала стюардесса летних линий. Об этом (о том, что летних) свидетельствовал ее необременительный наряд - стюардессы зимних линий в тюменских авиаотрядах накидывают сверху хотя бы норковую шубку.

Месяц записи пролетел незаметно. Не обошлось без приключений. Едва избежал месячного заключения под стражу Человек-Пожелавший-Остаться-Неизвестным, еще в аэропорту выдавший пару крепких оплеух назойливым чиканосам, путавшимся под ногами с предложением поднести вещи, а на самом деле, высматривавшим, где что плохо лежит. И вообще эти южные широты, изобилующие маленькими вертлявыми народцами, не подарок для гордого сибирского идальго. Ковязин как-то уладил дело по-русски. Неизвестно, во сколько ему это обошлось, видели только, как его и комиссара местной полиции, громко распевающих “Катюшу”, поздним вечером развозила по домам дежурная машина.

Случилась беда и с Сан Санычем Великолепнейшим. Его скрутила местная лихорадка, ведь на дворе стояла дождливая местная зимушка-зима. Бледный Андрюшкин по большей части сплющенным провисел в гамаке и, просмотрев невиданное количество местных мультиков, успел выучить буэнос-айресский испанский. Половину вещей на альбоме барабанит Джек. Его, как и остальных “культреверов”, спасла от болезни прочная тюменская заспиртованность.

Неприятности оказались ничто в сравнении со счастливой находкой: в группе появился гитарист - студент Джейк, изучавший русскую филологию в родном Буэнос-Айресском Университете. Вездесущий Ковязин откопал парня в студенческом баре “Фанданго” самодовольно насилующим свой “Стратокастер” в известной испанской манере.

“А панкуху слабо сыграть?” - заносчиво спросил его по-русски Ковязин, на что Джейк по-русски же ответил: “Легко!”, и замочил соло минут на десять в духе Джимми Хендрикса. В конце вечера изрядно повеселевший от “бенатовской” водки и очарованный рассказами о неписаных красотах тюменских девиц, Джейк плавно присоединился к ''сессионерам'', а после записи логично улетел вместе с группой в Сибирь.

Достойно вел себя Ваня Мальцев. Он появлялся в студии, как штык, ровно в полдень, неизменно гладко выбрит и трезв. На все предложения опохмелиться стойко отвечал отказом, хотя видно было, что жизнь давалась ему с трудом. Самое большее, что он себе позволял - выкурить хорошую сигарету из лежащей на столе пачки. Завершив коммутацию, Ваня выпивал чашку чаю, рассказывал какой-нибудь анекдотичный случай из своей жизни, каковых на его веку было немало и, озабоченный, уходил, ссылаясь на какие-то заказы жены.

Ковязин пригласил подпевать на альбоме местную певицу Таню - миниатюрную юную красавицу из белоэмигрантской казачьей семьи. Она отнеслась к предложению с большой ответственностью. Жаль, что при микшировании ее участие было сведено до минимума. Таня часто заходила к музыкантам в гости и все расспрашивала про Родину, которой она никогда не видала. Трудно было описать ей нашу жизнь, поскольку ничего похожего в этих знойных широтах не наблюдалось. Но что-то видимо все-таки удалось донести до ее чуткого сердца, что-то ее, видать, зацепило, судя по тому как проникновенно она тянет “Замело-о...”, не имея ни малейшего представления о снежной русской зиме.

Был еще клавишник Алексей, из русского эмигрантского кафе. Тот прекрасно знал, что такое снег и вьюга, но был знаком и с менее романтичными сторонами нашей действительности из собственного опыта советского кабацкого музыканта. Он эмигрировал недавно, при Горбачеве. На альбоме ему удалось - возможно из ностальгических побуждений - передать только снежные завихрения в той же “Замело-о...”. При аранжировке других вещей у него всякий раз выходила одна “Мурка”. Все остальные клавиши на альбоме пришлось писать самим: Андрюшкину, Еще-Одному-Человеку и Струкову.