НЕМИРОВ МИРОСЛАВ
(Политический портрет
аполитичного художника вечности)

Я не думаю, чтобы Н. когда-нибудь всерьез волновала проблема распределения собственности на территории СССР или агрессия США в Никарагуа, и вообще -

какое нынче на дворе у нас тысячелетие?

Любая политическая система была симпатична ему ровно настолько, насколько она позволит бессонничать на кухне и выбегать утром подбирать "бычки" в подъездах, не рискуя при этом попасть в ГУЛАГ или на какую-нибудь принудительную работу/службу/лечение.

Быть антисоветчиком в то время было очень модно в интеллектуальной среде Москвы или Ленинграда. В Тюмени это выглядело бы натянуто и театрально при полном отсутствии сочувствующих зрителей. Трудно представить себе в среде сытых, ухоженных, спокойно получающих высшее образование, хорошо одетых мальчиков и девочек Тюменского Университета какого-нибудь ругающего советскую власть хлыща Чацкого, распираемого гордостью от знания "теленка с дубом" или "грустного бэйби".

Отношение Н. к КПСС и ее монополии на все мыслительно-художественные процессы в СССР было ярко выражено им однажды в ХЛЕВу. Струков А., придя из "школы" (так обычно студенты называли Университет в повседневной жизни), застал Н. крайне возбужденным. Слава суетливо говорил: "Щас... погоди... щас я им покажу!" Он схватил с подоконника приемник "Ленинград", поставил его на кровать и включил.

Настраивать не требовалось: на всех частотах звучало нечленораздельное бормотание Л.И.Брежнева на открытии XX-какого-то съезда партии. И на словах генсека: "Позвольте съезд считать открытым", гениальный поэт современности достал из штанов тот предмет, который в простонародье считается предметом мужской гордости, и торжественно положил его на приемник. "Вот вам! Вот Вам! " - торжествующе восклицал он при этом.

Оценить по достоинству весь этот пафос, к сожалению, было некому. Единственный свидетель этой безобразной антисоветской выходки Струков А., еще вчерашний школьник, был типичнейшим аполитичным дитем периода "развитого социализма". Он не восхитился храбростью этого поступка, не испугался его подсудности, но удивился необъяснимому всплеску эмоций приятеля.

Впрочем, и для самого Н. это было не больше, чем баловство. Что его тогда занимало больше всего, так это - учеба (см. The ХЛЕВ). Из тех же времен известен другой случай критики - правда не такой голой - Немировым советской действительности. В начале 1982-го учебного года три студента Тюменского Университета, а именно это были Немиров М., Струков А. и Федотов Е., бродили бездомными по всем друзьям, кто их приютит. На некоторое время помог им и Плотников С., имевший тогда, как преподаватель техникума, целую комнату в общежитии.

Там никто не гнал, сыто, тепло, но уж больно неудобно было четырем мужикам спать на двух железных - знаете такие солдатские или больничные - кроватях. Тем более, модной нынче в культурно-интеллектуальных кругах столицы бисексуальностью они не отличались. И вот вычитали они, кажется, у Фолкнера такую штуку. Сначала, про то, как плохо живется в гетто ЮАР. Там живут в комнатах аж по четыре человека! Оглянулись бездомные друг на друга - усмехнулись. Но дальше вычитали уж совсем невозможное: что сидят негры в южноафриканской тюрьме и объявили голодовку в протест, что их кормят одной тушенкой!

"Вот вам и апартеид!" - завопил Н. - "Вот вам и Патрис Лумумба! Тушенка им, видите ли, приелась! Тушенка, которую моей маме на Севере спецпайком выдают сверх зарплаты! Тушенка, которую "на большой земле" без "блата" не сыщешь! Вот вам и борьба за права негров!" "Молчи, негр!" - сурово прикрикнул на него С.Плотников. Это охладило расистский пыл и антисоветский настрой Н.. С тех пор у него в стихах возник образ "негра". Не представителя черной расы человечества, а изгоя в собственной стране. Не социально униженного и оскорбленного, а поэта - сверхчувственного существа - "в краю непуганых идиотов".

В конце 80-х, начале 90-х г.г. Н. вдруг, проявляет живейшее внимание к вопросам политологии и истории, жадно черпая знания этих наук из журналов "Огонек" и "Аргументы и факты". В результате серьезных исследований в голове у него выстраивается довольно стройная картина мира, основанная на всем, что писали эти журналы: что Россия - тюрьма народов, а русские ничего не могут, кроме как пить водку да захватывать национальные меньшинства; что гитлеровский фашизм побежден не народами России, а еще более страшным коммуно-фашизмом Сталина; что США - это оплот честности и порядочности, уважения к людям и их труду, гарант мира и суверенитетов во всем мире, а СССР с его ядерным оружием - угроза миру во всем мире и т.д. и т.п.

Из нонконформиста во всем и вся, из аполитичного художника вечности, Н. превращается в 1990-х г.г. в яростного адепта тогдашней официальной идеологии, которая, не уступая марксистско-ленинской по масштабам своего лицемерия и жестокости, сменила только вывеску: место КПСС везде заняли США. Вместо прежней политинформации повсюду началась интенсивная реклама Америки во всех видах - от "Кока-колы" и "МакДональдса" до оправдания бомбежки независимых государств, от пропаганды педерастии в средних школах России до прославления президентской спермы на платье блудливой секретарши.

Складывалось впечатление, что Политбюро не умерло, а просто переместилось из Кремля в Белый Дом, на Капитолий и в Лэнгли, и оттуда, через российские СМИ, рассматривало русскую историю и современность исключительно с американской точки зрения. За иные мнения, слава Богу, пока еще не пытали и в лагеря не отправляли, но высказать их где либо, кроме кухни, не представлялось возможным. Опять же таки, смотря на какой кухне.

У М.Немирова, например, старым друзьям даже появляться страшно стало - того и гляди, какой-нибудь ярлык на тебя навесит. Ибо стал поэт в те годы, как ни странно, ярым выразителем этой идеологии и ее ухваток в повседневном быту. Прямо не человек, а "Голос Америки" ходячий. В силу чего общение с ним было затруднено.

Приходит, например, к нему Струков А., всецело погруженный тогда в вопросы личного спасения души православным образом. И вот сидит он, гад, бородатенький такой, непьюще-некурящий, дыхание как у младенца - одно слово: "православный", пьет чай, а потом возьми да и ляпни:
- Вот бы по телевизору порнуху не показывали, а то тут борешься-борешься с плотскими страстьми да похотьми, а рука так и тянется, так и тянется ... к пульту.

Н. вдруг, вскакивает, достает откуда-то бутылку водки, вмиг - на глазах у изумленного Струкова - опорожняет ее и кричит, забрызгивая все слюной:
- Фашисты!!! Вам волю дай - всю страну в лагеря загоните: плоть умерщвлять!
В безумно расширенных зрачках его пылает огневицей свастика.

Неловкое молчание. Струков напряженно ищет другую тему для разговора, нервно перебирая в руках взятую со стола пачку чая. Внезапно взгляд его падает на этикетку - "Майский чай". Он радостно восклицает:
- Вот здорово! "Наши" товары стали появляться, а то достало уже засилье иностранщины!

Лучше б он этого не говорил. Кругом полетели слюни.
- Антисемиты!!! Вам бы все чтоб русское было! А остальных - на колья сажать будете?!
В полных скорби глазах его уныло мелькнула звезда Давида.

- Ну что ты, что ты, Слава, - уж не знает и о чем говорить "книжник и фарисей" Струков. - Слава!, - говорит, - да меня ничто, кроме личного спасения, не интересует.

Слюни полетели вокруг с неистовой силой:
- Иезуиты!!! Если ваш Бог такой добренький, где ж Его хваленная справедливость: одним на сковородках жариться, а другие будут, на них глядючи, спокойно себе в раю жировать?!
Кругом раздался шум, похожий на топот многих копыт...

Не далекий в богословских вопросах А.Струков предпочитал поэтому избегать встреч с М.Немировым, практически, все 90-е годы ХХ столетия. С нечитавшим в эти годы ничего, кроме газеты "Московский комсомолец" и русского издания 'Playboy', М.Немировым стало возможным общаться только после прочтения им книги Л.А.Тихомирова "Религиозно-философские основы истории" (М., 1997). Книга эта попала к нему совершенно случайно, хотя религиозные фанаты, типа А.Струкова будут уверять, что милостью Божией. На самом-то деле, не Бог, а Бога (см. Богомяков В.Г.) забыл у Н. эту книгу, купленную для себя.

И вот, встретившись как-то со Струковым у Лошмановой Н., Немиров, выпив - как водится - бутылку водки, хотел было опять все и вся замочить слюной, как вдруг, услыхал помянутое в разговоре имя Тихомирова.
- Ты?! Читал?! Тихомирова?! - с изумлением перебил он Струкова.

Артурка замер, подозревая, что опять ляпнул что-то неосторожное, нарушающее мир и безопасность.
- И ты со всем там согласен?! - кричал, между тем, Н.
- Да, - неуверенно отвечал Струков, пытаясь угадать, в чем подвох.
- Ты?! - еще более изумляется Н., - фашист, антисемит и баркашовец?! Со всем там согласен?!
- Но ведь там же все правильно написано! - уже отчаявшись сохранить мир, решает признаться во всем Артурка.

И Немиров с ним соглашается! И с этого момента Струков и Немиров начинают вновь плодотворно общаться, как в былые 80-е годы. И их не разделяют более загадочные призраки демократии, бродящие по России и стремящиеся посадить всех на колья. А все благодаря одной умной книжке, лишь одной из десятков таких же книг, вышедших в 1990-х г.г., в которых все правильно, и духу нет возбуждающего сажать людей на колья, но от которых Н. шарахался как от заразы - такую силу имела эта самая плюралистическая идеология 90-х г.г.

Если же задуматься о природе тех зловещих призраков, что пугали Немирова, то в голову лезут самые невеселые предположения, что призраки эти, скорее всего-таки нас пересажают на колья или зажарят на сковородках заживо. Только не здесь, в России, а там, где им раздолье - на том свете, в местах не столь отдаленных,

где некогда гореть и мне,
а может, и тебе, читатель,
если не будешь очень кстати,
вдруг, Божьей милостью спасен.