THE ХЛЕВЪ

Квартира на ул. Фабричной, что прямо за кинотеатром "Юбилейный", комнату в которой снимали старотюменщики Брунов В., Струков А. и Немиров М., будучи первокурсниками Тюменского Государственного Университета. Название: Встречаются в университетской столовой М.Немиров и А.Струков. "Ты куда сейчас?" - спрашивает один другого. Ответить "домой" язык не поворачивается, в силу всего нижесказанного. Надо же было как-то обозначить место жительства. Вот и обозначили соответственно. А поскольку не простой "хлев", а в котором живут студенты русской и английской филологии - The Хлевъ (не ''е'', а ''ять'' в середине).

Квартира была двухкомнатная, состоящая, как бы, из "гостиной" и смежной с ней "спальни". Сдавалась "спальня". Нельзя было пройти в нее так, чтобы не видеть, что творится в хозяйской комнате. Хозяйка - Клавка (она так и представилась), целиком опухшая женщина лет сорока. Сожитель - Леха, того же возраста.

Поначалу все было чинно. Как-то раз, даже смотрели все вместе в хозяйской комнате по телевизору "Что? Где? Когда?", и когда Струков А. назвал одного из "знатоков" "флегматичным малым", слово вызвало бурный восторг у Клавки. "Флегматичный!" - с удовольствием повторяла она, озорно глядя на Артурку, и разражалась буйным хохотом.

Через две недели началось. Хозяева ужрались и, как полагается в таких "семьях", сожитель стал бить сожительницу. Она прибежала за помощью к квартирантам. В первый раз они еще заступились, и Лехе было строго-настрого выговорено. На следующий день Клавка приставала: "Вы чего моего соколика побили?" Когда это стало повседневностью: пьют - дерутся, пьют - дерутся, квартиранты поняли, что все происходит по закону жанра, и больше в эту пьесу не вмешивались. Это была не драма, это был водевиль.

Перманентное алкогольное опьянение + явные актерские задатки + огромный невостребованный душевный потенциал побуждали Клавку разыгрывать идиотские сюрреалистические сценки, которые квартиранты прозвали "клавизмами".

Клавизм 1.
Сидят М.Немиров, В.Брунов и А.Струков в своей комнате, тихо-мирно пьют чай и обсуждают вопрос не то ассимиляции гласных в период коллективизации сельского хозяйства, не то палатализации согласных в эпоху "развитого социализма", как вдруг, нежно так скрипя, медленно открывается дверь и слышится глубокий вздох: "Ах! ... Я - пожилая дама, и мне тяжело слышать ваши молодые голоса." Компания обернулась, но никого в проеме двери не увидела. Тут откуда-то снизу раздался мерный храп. Смотрят: Клавка лежит на полу, едва дотянувшись до двери, уже в объятиях Морфея...

Клавизм 2.
Сидят те же в той же комнате, тихо-мирно пьют чай и обсуждают вопрос не то определения фонемы в условиях социалистической действительности, не то спорности реального существования писателя по имени Гомер, как вдруг ... шум, треск, грохот - дверь нараспашку! Врывается Клавка и, в ярости кричит: "Это чей это адрес Советский Союз?!!" И застывает, как бы сама прислушиваясь к своим словам...

Клавизм 3.
Сидят те же в той же комнате, тихо-мирно пьют то же самое и обсуждают вопросы примерно того же порядка. Вдруг, тихо открывается дверь. Все поворачивают головы и застывают. Вкрадчивой походкой, тихонечко, входит Клавка и, заговорщически оглядев компанию, громко декларирует (или декламирует?): "Здесь мрак! Здесь покой! Здесь не место веселью! Здесь гроб! Здесь покойник! Здесь притон!" и, подумав немного: "Притом."

Несмотря на "клавизмы" и прочие нелицеприятные моменты нашей действительности, компания квартирантов упорно грызет гранит науки. С утра они - на занятиях, днем - в читальных залах, а вечером - в Хлеву обсуждают прочитанное за день и услышанное на лекциях.
Начинает издаваться в одном рукописном экземпляре журнал 'The Хлев SET', состоящий из стихов, публицистики и универовских сплетен. Компания становится известна в Университете за свое неподдельное рвение к учебе и наукам, вызывая интерес, с одной стороны, у девушек - в качестве потенциальных женихов, с другой стороны, у органов государственной безопасности - видимо, в качестве своих потенциальных "клиентов".

В Универе становится престижно не только модно одеваться, но и вступать в научную полемику с преподавателем, а на перемене, за сигаретой в Аглицком клубе, обсуждать не только проблемы, у какой студентки ноги длиннее, но и например, тенденцию дифтонгизации монофтонгов в современном английском языке или еще что-нибудь в этом роде.

Прочитали как-то хлеванты - именно так называли себя обитатели The ХЛЕВа - книжку В.Овчинникова "Корни дуба" (об Англии и англичанах). Интересно не то, что восхищались, например, описанным там умывальником с пробкой. Интересно, что не имея такого умывальника, получали заряд жизнеутверждающей радости от самого знания, что есть такое на свете. А значит, все не так уж плохо.

И с этим знанием можно было легко и весело полоскаться в любом зачуханном умывальнике, жить в любом "хлеву" и, не страшась ничего, ходить по нужде в туалеты студенческого общежития, где Геракл захлебнулся б, не в силах повторить свой подвиг. Это знание давало уверенность, что на самом деле, все - не так, все - гораздо лучше, а то, что мы видим вокруг - это отдельные недостатки, над которыми легко можно воспарить на крыльях того же знания.

Точно так же воспринималось и помогало жить знание об университетском образовании в Англии, почерпнутое то ли из той же книги, то ли еще откуда-то. Проецируя на себя его основы, хлеванты начали с I курса искать, каждый себе, предмет для специализации; при изучении тем стремились к первоисточникам, заказывая их даже из спецхранов МГУ и ЛГУ по межвузовским каналам; пытались большую часть самостоятельной работы проделывать в читальных залах, обложившись горами рекомендуемой литературы.

В то время бытовало мнение об ущербности советского высшего образования, его неполноценности, в сравнении с западным. Назывались, буквально 3-4 вуза в СССР, дипломы единственно которых котировались в "цивилизованных странах". Теперь, испытав многие плоды этой "цивилизации" на собственной шкуре, хотелось бы попытаться восстановить историческую справедливость, сказав скромное слово в защиту нашей высшей школы.

Ущербность, безусловно, была во всем, что касалось философских, исторических, политологических и других подобных аспектов наук. В связи с этим, трудно было, например, ознакомиться в первоисточниках с бредовыми идеями параноика Ф.Ницше или сексоцентрической ахинеей земского врача З.Фрейда. Отсутствие такой возможности вредно уже тем, что порождало нездоровый интерес к запретному плоду и побуждало перелопачивать горы критической литературы в поисках цитируемых там запрещенных авторов, на что уходила масса ценного времени и энергии.

С другой стороны, возможность изучения английской или русской филологии, равно как математики, физики, химии и других, более точных наук не ограничивалась ни непосильной платой за обучение, ни уровнем преподавания этих наук даже в таких провинциальных вузах, как тюменские. Отдельных теплых слов заслуживают многие преподаватели этих вузов, сами серьезно увлеченные своим предметом, и так же увлеченно преподававшие его нерадивым студентам за мизерную зарплату, несоразмерную с их созидательным трудом. Более того, когда некоторые способные школяры, ударившись "во все тяжкие" бурной молодости, охладевали к занятиям, преподы нянькались с ними, увещевая, приглашая к себе домой на чай и взывая к родителям...

Неизвестно еще, какие плоды могло принести человечеству, в целом, и Тюменскому Государственному Университету, в частности, дальнейшее развитие товарищества 'The Хлевъ', если бы не подрывная деятельность Лехи и Клавки. К весне "клавизмы" деградировали в занудные маразмы; у квартирантов стали пропадать вещи и деньги; обстановка стала невыносимой не то что для учебы, но даже просто для пребывания в квартире.
Пришлось уйти. В.Брунов ушел жить к какой-то женщине, а для М.Немирова и А.Струкова начался неблагоприятный период. (см. Ж.д. вокзал, Аэропорт "Рощино").

P.S. В мае 2000 г. в доме М.Вербицкого, опубликовавшего накануне в Сети старую версию ''Тюмени и ее тюменщиков'', раздался междугородний звонок. Хозяина дома не было. Трубку взяла хозяйка. Звонивший, сохраняя инкогнито, попросил связать его напрямую с Немировым или Струковым, передав, что их хочет видеть человек, который знает, что такое ''хлев''.

Не трудно было догадаться, что этим человеком оказался самый потерявшийся из хлевантов - Вова Брунов. Но он воскрес, сначала дигитально и телефонно, а потом и зачастил из Киева в Москву с неофициальными визитами. Ностальгия прошибла его с ног до головы. Память его сохранила все нужные и ненужные подробности хлевского жития-бытия. Так что, кому интересно, читайте Продолжение